Library

17 >

   Хочу уточнить, внести, так сказать, историческую достоверность. В нашей
группе никто не становился на колени. Кажется,  один  из  нас  выжил,  его
недострелили, он только потерял  ногу;  это  Альберт  Кац,  проживающий  в
Кракове на улице Брацкей, дом 3; он может засвидетельствовать это,  потому
что мне  не  поверят:  посмертные  свидетельства  вечно  воспринимаются  с
подозрением. Справа от меня находилась целая семья Каценеленбогенов, потом
Яков Танненбаум, инженер Геданке и красивейшая  девочка  лет  четырнадцати
Цаца Сардиненфиш.
   Хотел  бы  заодно  сделать  еще  одно  замечание.  Фамилии   эти   вам,
несомненно, покажутся страшно нелепыми, и, быть  может,  у  вас  возникнет
впечатление, что с убийством этих людей немножечко уменьшилось  количество
нелепого в мире, так что если рассудить, то действие это имело в  каком-то
смысле положительный эффект. Позвольте объяснить.  Не  мы  выбирали  такие
фамилии. В процессе расселения многие из  нас  оказались  в  Германии.  Мы
тогда звались "сын Аарона", "сын Исаака", et  cetera,  et  cetera.  Немцы,
естественно, сочли, что нам нужны фамилии, но не столь  неопределенные.  И
великодушно, с большим чувством юмора, наделили нас ими. Потому-то  мы  до
сих пор и носим дурацкие фамилии, вызывающие  смех.  Человеку  свойственно
смеяться.
   - Они даже  не  способны  взять  в  толк,  что  это  не  наша  вина,  -
втолковывал Шатц, - что это Папа не захотел шевельнуть  пальцем.  Если  бы
Папа Пий XII сказал хоть слово, у нас по крайней мере было бы основание не
убивать этих евреев. Алиби... Все, что нам нужно было, это алиби, чтобы не
убивать их. Кстати, я собственноручно ни одного не прикончил! Но нет, Папа
не протянул нам руку. Мы не получили оснований, и пришлось их  убирать.  А
теперь мы оказались оккупированы. Гут, они ведь оккупировали Германию, все
эти пять миллионов...
   - Шесть, - уточнил Гут.
   - Пять с половиной... В конце концов, какое это имеет значение. Знаете,
однажды ночью он явился и потребовал от меня, чтобы я дал клятву,  что  до
конца своих дней буду есть только кошерное. Я теперь не смею взять  в  рот
даже ломтик ветчины... Если так дальше пойдет, он меня  доконает.  У  меня
впечатление, что он хочет, чтобы я перешел в иудаизм.
   Вот уж неправда. Я всегда уважал религиозные убеждения других. И у меня
нет ни  малейших  намерений  запрещать  моему  другу  Шатцхену  лакомиться
ветчиной. Но когда так близко сживаешься  с  кем-нибудь,  в  конце  концов
обязательно перенимаешь некоторые его вкусы  и  привычки.  Это  называется

Следующая

17 >